Отрывки из 32-й сонаты Бетховена в исполнении В.А. Лотар-Шевченко.
Запись была опубликована в журнале "Кругозор" в 70-х годах ХХ века.
 
 
В.А. Лотар-Шевченко. Ф. Шопен - 24 этюда

В 1956 году в большом зале Уральской государственной консерватории им.
М.П. Мусоргского состоялся концерт В.А. Лотар-Шевченко, на котором она
исполнила 24 этюда Шопена. Запись сохранилась в архивах консерватории
и была восстановлена в студии "УРАЛ" при кафедре музыкальной
звукорежиссуры Уральской государственной консерватории в 2012 году.

Диск ""Вера Лотар-Шевченко. Ф. Шопен - 24 этюда" вручался победителям
4-го Международного конкурса пианистов памяти Веры Лотар-Шевченко.

 
 
Воспоминания и материалы о В.А. Лотар-Шевченко на сайте "История
Нижнего Тагила"
 
 
"Умри или будь!" Статья Зои Ерошок о В.А. Лотар-Шевченко в Новой газете
 
 
"Рояль на нарах". Статья Юрия Данилина о В.А. Лотар-Шевченко в Новой газете
 
 
"Слушая Веру Лотар-Шевченко". Статья Кима Смирновой в Новой газете.
 
 
Фестиваль фортепианной музыки памяти французской пианистки Веры
Лотар-Шевченко организован в 2005 году.
 
Ученица выдающегося французского пианиста Альфреда Корто, cолистка
новосибирской государственной филармонии и уникальная по силе личность
воплотила в творческом пути изречение своего учителя: «...для
пробуждения жизни за застывшими нотами текста нужно вдыхать в эти ноты
свою собственную жизнь».
 
Спустя 23 года после ее смерти в новосибирской филармонии прозвучала
музыка, которую так любила исполнять сама Вера Августовна: Бах, Шопен,
Брамс, Прокофьев, Дебюсси, Лист, Шуберт, Скрябин.
 
Произведения великих композиторов исполняли известные пианисты:
Наталья Талдыкина (Новосибирск), Филипп Копачевский (Москва),
Константин Лапшин (Москва), Александр Мельников (Москва), Давид Фрэй
(Франция). Успех фестиваля не вызывал сомнений. Необходимость его
проведения была как нельзя более своевременна.
 
Легендарная пианистка, память о игре которой сохранилась лишь на
гибкой пластинке журнала «Кругозор», открыла путь для музыкальных
талантов и дарований уже в новом веке. Фестиваль положил начало
международному конкурсу пианистов памяти Веры Лотар-Шевченко, который
отныне проводится раз в два года. Первый конкурс прошел в декабре 2006
года в Новосибирске
 
В настоящее время конкурс проводится в Екатеринбурге.
 
http://www.lotar-shevchenko.ru/

Фильм о Лотар-Шевченко

Фильм создан на Свердловской киностудии.
 
Автор сценария Леонид Гуревич. Режиссёр Валерий Клобуков.
 
 
 
Документальный фильм «Жизнь,в которой есть Бах…». Режиссер Алексей
Бурыкин. Оператор Олег Кочубей.
 
Пианист Михаил Плетнев - о В.А. Лотар-Шевченко.
 
 

Вера Августовна Лотар-Шевченко

Пару дней назад я получил письмо от молодого новосибирского музыковеда Марины Монаховой, которая нашла на моем сайте упоминание о Вере Авгу-стовне Лотар-Шевченко – французской пианистке, жившей в Академгородке. Я был еще школьником, когда мне довелось совсем немного «причаститься к знакомству», о чем я с готовностью написал совсем коротенький мемуар.

С Верой Августовной Лотар-Шевченко меня познакомил Кирилл Алексеевич Тимофеев, филолог, профессор Новосибирского университета, страстный ме-ломан. Это был 1976 год, я учился в 9 классе, Кирилл Алексеевич занимался со мной латынью, греческим и основами языкознания. Вокруг него вообще было много молодежи – школьников и студентов, и кроме специальных занятий общение включало слушание пластинок и походы на концерты. 

Лотар-Шевченко была в этом кругу, как сейчас бы сказали, «культовой фигурой». В ее маленькой двухкомнатной квартире в конце улицы Ильича собирался академгородковский культурный «бомонд», в котором был постоянный кружок и какое-то обновляющееся число гостей, всего обычно человек по 5-7. Из постоянных могу назвать комсорга НГУ Миндолина, а других я поименно и пофамильно уже не помню. Журфиксом, если мне не изменяет память, была пятница. В течение двух лет я тоже бывал там довольно часто, а кроме того мы с Кириллом Алексеевичем составляли ее экскорт до и после концертов в музыкальном салоне Дома Ученых и в большом зале Физматшколы.

Из рассказов я знал, что она была музыкальным вундеркиндом, училась в Париже и в Венской музыкальной академии, ее игру слушал Ромен Роллан, она играла перед английской королевой в Букингемском дворце. Потом она вышла замуж за советского дипломата, которого вскорости расстреляли, а она прямиком попала в ГУЛАГ, где организовывала музыкальные коллективы, а сама, чтобы не потерять беглость пальцев, рисовала клавиатуру на бумаге и наизусть играла на ней Баха и Бетховена. Владимир Мотыль в одном из интервью сказал, что ею вдохновлен образ декабристки-француженки Полины Гебль в его фильме «Звезда пленительного счастья».

Мы как-то спрашивали, почему у нее русское имя; ответа, к сожалению, я не помню, однако она уточнила, что ее полное имя Вера-Аделаида-Кармен.

Когда я пришел в первый раз, то увидел пожилую женщину невысокого роста, в ярком рыжем парике. По-русски она говорила с акцентом, но довольно правильно. (Позже я как-то удивился, что она не грассирует, на что она ответила, что это вообще для французов не характерно, а такую иллюзию о французском языке у иностранцев создали педалированно раскатистые «р» Эдит Пиаф и Мирей Матье). Естественно, с первого взгляда она воспринималась весьма эксцентрично, но быстро стало понятно, что она нормальный, простой в общении человек, без особенных богемно-артистических или других закидонов.

На стене у нее висела литография Пикассо, изображавшая сцену корриды. Не имею ни малейшего представления о степени ее подлинности, но я расска-зывал всем знакомым, что это оригинал. Будучи страстным книжником я досконально исследовал всю ее библиотеку, она была не очень большой, несколько полочек книг. Сейчас помню только ряд галлимаровской Библиотеки «Плеяды», там были французская классика, кажется, Пруст, переводы Толстого и Достоевского на французский. Как-то раз она обратила внимание на старую книжку мадам де Сегюр – популярной детской писательницы начала XIX века, книжка была про Россию и называлась «Le Général Dourakin» («Генерал Дуракин»).

Уже не помню, какой у нее стоял рояль дома. Все рояли Вера Августовна имела обыкновение ругать, особенно тот, который находился в музыкальном салоне Дома ученых, вплоть до того, что вдруг обрывала игру, разводила руками и говорила: нет-нет, на этом играть решительно невозможно, это Бог весть что такое, вот когда я выступала в Швейцарских Альпах, за мной по горам возили хороший рояль. Публика принималась ее упрашивать: что вы, что вы, нам нравится и на этом, играйте, пожалуйста. Но бывало, что на этом концерт и заканчивался. 

Обычно она играла сонату Бетховена (народ больше всего фанател от 17-й, часто ее просил, поэтому я слышал ее в исполнении Лотар-Шевченко не-сколько раз) и что-то из Шопена (например, «революционный этюд»), а остальное факультативно. В программе могли оказаться Моцарт, Лист, Дебюсси и т. д. «Мефисто-вальс» был одним из хитов. Вообще, насколько я могу судить, она тяготела к патетической и романтической музыке. Совсем не помню, чтобы она играла что-то русское, во всяком случае, по разговорам, Чайковский как главный русский композитор стоял в ее иерархии неизмеримо ниже Бетховена.

На домашних концертах Лотар-Шевченко исполняла свою задуманную про-грамму, потом выполняла заявки гостей. Затем все перемещались в другую комнатку, пили красное вино (мне, как еще школьнику, но уже старшекласснику, наливали чуть-чуть), кофе, чай.

С чаем связан символический момент в моей жизни, о котором я уже однажды написал. Как-то раз за этим маленьким столиком у В. А. меня спросили: сколько тебе положить сахара? Я спокойненько отвечаю: – Обычно я ложу полторы ложки. – Ты?!! Говоришь «ложу»?!! – Кто это отреагировал, не могу сказать. Некий Образованный Мужчина из числа Гостей Лотар-Шевченко. В этот момент мне надо было провалиться прямиком в ад. Конечно, я знал, что слова «ложу» в грамотном русском языке нет. Но одно дело школьные предписания, а другое – демократические речевые привычки. А меня-то в этом обществе представили как способного гуманитария! Позор был несусветный. Ну, взрослые хихикнули и навсегда об этом забыли. Зато я в одночасье вылечился от всех ошибок в своей речи, устной и письменной. Я понял, что если я хочу задержаться вот в этом и в таком обществе, то некоторые родовые приметы плебейского происхождения нужно отфильтровать. К Вере Августовне эта история не имеет прямого отношения, но лично для меня она маркирована ее именем и ее домом, потому что это был мой первый опыт небольшого социокультурного шага вверх.

Второй случай, который тоже крепко зацепился в моей памяти и о котором я тоже в свое время написал. Однажды меня попросили проводить Веру Авгу-стовну домой после концерта. Был поздний вечер, мы шли по темному про-спекту Ильича и вели какой-то разговор, коротающий и так недолгую доро-гу. И вдруг она огляделась вокруг и с глубокой тоской в голосе сказала: «У вас в Новосибирске – прямо как в Москве – никакой ночной жизни!»

Это был такой неожиданный выплеск парижанки, волей судьбы оказавшейся в глубокой сибирской дыре. И в нем была не скорбь о своей участи, а тоска от того, что в этом месте нет даже ночной жизни, как нормальной части европейской городской культуры. И особенно меня потрясло сравнение нашего Академгородка с Москвой, как с воплощением всей этой безнадежной глухомани и хронического недоразвития.

Последние мои воспоминания связаны с временем, когда она болела и уже не собирала журфиксов. Мы с Кириллом Алексеевичем пришли ее проведать и услышали через дверь, что Вера Августовна играет. Она любила музыкальные загадки, часто предлагая гостям отгадать хотя бы композитора. «Импры», – сказал я, заколебавшись определить точнее, это Дебюсси или Равель. Кирилл Алексеевич согласился, и, войдя на порог, мы, конечно, первым делом спросили, что она играла. Но ответ я не помню. Вера Августовна пожаловалась, что стерла ногу, а в аптеке не смогла купить нормального широкого пластыря. Когда мы ушли, я сходил домой за пластырем и занес ей. После этого Кирилл Алексеевич очень хвалил меня за «геройский поступок» и сказал, что Вера Августовна не смогла идентифицировать некоего благородного молодого человека, который принес пресловутый пластырь. Ничего удивительного – я-то для нее был вполне безличным персонажем, одним из множества человечков, при-ходивших ее послушать и «ротация» которых за эти годы была буквально беспрерывной.

Вот, пожалуй, и все. Во время перестройки по телевизору показали фильм «Руфь» с Анни Жирардо в заглавной роли, о котором писали, что прото-типом героини была Лотар-Шевченко. Но это фильм о репрессиях – ее героиня даже не музыкант, так что ничего в нем лично мне не могло напомнить реальную Веру Августовну.

Бывая в Академгородке, идя от университета по улице Ильича и проходя мимо окон ее угловой квартиры, я всегда на них смотрю и помню, что в этой квартире звучала живая музыка.