:: главная страница ::

Воспоминания Румера о...


Неизвестные фотографии А. Эйнштейна

«Природа», 1977, N 9

В 20-е годы А. Эйнштейн бывал в советском полпредстве в Германии, где познакомился и с парикмахером полпредства Г. А. Боруховым. Эйнштейн пользовался его услугами и в знак благодарности за работу по просьбе Борухова подарил ему две фотографии. При любезном содействии московских ученых эти фотографии были переданы в редакцию "Природы". Э. Дюкас, бывший секретарь Эйнштейна, проживающая сейчас в Принстоне [США], подтвердила, что фотографии относятся к 20-м годам и ранее не публиковались.
Редакция обратилась с просьбой к известному советскому физику Ю. Б. Румеру, который в те годы работал в Германии, поделиться воспоминаниями о своих встречах с Эйнштейном.

Фотографии Эйнштейна, публикуемые впервые в этом номере "Природы", сохранили его образ таким, каким он запомнился мне со времени моих трех встреч с ним, когда я был начинающим физиком из "школы" Макса Борна.

В конце двадцатых годов отзвуки великого гносеологического взрыва, каким явилось создание теории относительности и квантовой механики, докатились до самых отдаленных уголков мира. Множество молодых людей самых различных способностей и степени подготовленности устремились в центры "новой квантовой веры" - Копенгаген, Геттинген, Цюрих, Лейден, Кембридж,- чтобы принять участие в этом "пиршестве фантазии и интеллекта". Мне было 28 лет, когда и я оказался летом 1929 г. в Геттингене. Математическая и физическая научные школы Геттингена пользовались тогда мировой славой. Этот город притягивал к себе романтически настроенных молодых людей еще со времен, когда "Владимир Ленский с душою прямо гетингенской"… к нам... "из Германии туманной привез учености плоды".

В годы моей учебы в Московском университете существовавшая там традиционно сильная математическая школа определила мои надежды и устремления, Я неплохо разбирался в математическом аппарате общей теории относительности, тогда как мои познания в области новой квантовой физики имели скорее фрагментарный характер. В Геттинген я привез с собой работу о некотором обобщении общей теории относительности, где пытался придать динамический смысл известным в дифференциальной геометрии уравнениям Гаусса-Кодацци. С этой работой и со всей самонадеянностью молодости я и явился к Максу Борну, главе геттингенской школы теоретической физики. Борн выслушал меня внимательно, работа ему понравилась, и он тут же вызвал двух своих сотрудников, Гайтлера и Нордгейма, поручив им "устроить" меня в Геттингене. Мне кажется, что у молодых ассистентов Борна вызвал симпатию скорее я сам, а не моя математизированная и уж во всяком случае совсем не квантовая работа. Они с большим жаром принялись придавать мне геттингенский облик. Все складывалось довольно удачно, оставалось только обеспечить себе средства существования. Это, как вскоре выяснилось, оказалось весьма не простым делом.

Теперь нелегко представить себе, какие трудности возникали даже у таких людей как Борн при попытке устроить на работу нужного ему человека. В то время физикам платили либо за преподавание физики, либо давали стипендию за ее изучение. Платить за научную работу было не принято. К тому же мое появление и первые месяцы пребывания в Геттингене совпали с началом мирового экономического кризиса и наступлением «тощих лет». Только теперь, полвека спустя, когда опубликована переписка Борна с Эйнштейном, я узнал, какую заботу и сердечное участие проявил тогда Борн по отношению ко мне, совершенно неожиданно появившемуся у него «человеку из России». Чтобы «выклянчить деньги для Румера»,— как он писал в одном из писем к Эйнштейну, Борн решил воспользоваться его содействием и послал ему мою работу. Пророки квантовой эры имели, как правило, педагогические наклонности и пользовались славой хороших учителей. Тот факт, что некоторые учителя почти не отличались по возрасту от своих учеников, придавал общению живой и непринужденный характер. Главная задача старшего поколения (в Геттингене это был Борн) состояла в том, чтобы отобрать возможных кандидатов. Обучали же их, в основном, молодые преподаватели. Эйнштейн славой хорошего учителя не пользовался. Его огромная внутренняя сосредоточенность была для посторонних почти неодолимой преградой на пути проникновения в мир его физических идей. Однако, вопреки распространенному теперь мнению о том, что Эйнштейн всегда хотел все делать сам и не нуждался в помощниках, дело обстояло, по-видимому, сложнее. Как видно из его переписки с Борном, Эйнштейн неоднократно высказывал желание «найти руки» для проведения расчетов.

Борн, окруженный творческой молодежью, всегда стремился найти подходящих сотрудников для Эйнштейна. Он счел возможным «примерить» меня к Эйнштейну и, посылая ему мою работу, в сопроводительном письме рекомендовал меня как человека, который мог бы стать для Эйнштейна «идеальным ассистентом».

Вряд ли письмо Борна имело бы какие-либо последствия, так как Эйнштейн чужих работ обычно не читал. Но друг Эйнштейна, профессор Павел Сигизмундович Эренфест, связанный с Россией многолетними узами, проявлял живейшее и сердечное внимание к судьбе всех приезжавших из России молодых физиков. Принял он участие и в моей судьбе. Я думаю, здесь тоже не обошлось без содействия Борна, но так или иначе в декабре я получил от Эренфеста телеграмму из Берлина: «Приезжайте, Эйнштейн Вас примет». Сразу вслед за телеграммой пришел перевод на 200 гульденов для оплаты проезда, что оказалось для меня весьма кстати.

В начале декабря 1929 г. я приехал в Берлин и сразу же направился к Эйнштейну. Я ждал недолго. Дверь в гостиную открылась, и вошел Эйнштейн. Он подошел ко мне и протянул руку, представившись: «Эйнштейн». «Доброе утро, господин профессор", — ответил я, и обыденность этих слов сразу сняла мое смущение, как если бы передо мной был один из тех геттингенских профессоров, которых я к этому времени уже перестал стесняться. Мне запомнились руки Эйнштейна: они скорее напоминали руки каменщика, чем кабинетного ученого; такие руки я вскоре увидел у тогда еще молодого Ландау и уже великого Дирака.

Затем вошел Эренфест, которого я раньше не знал. Он приветствовал меня на своем неповторимом «эренфесторусском» языке, что ему доставляло, как мне показалось, особенное удовольствие. Мы отправились на чердак с низким деревянным потолком — кабинет Эйнштейна: он любил работать в помещении, где можно было дотянуться до потолка, и часто во время разговора касался его рукой. Часа через полтора после начала беседы, в которой моя работа послужила только отправной точкой, я почувствовал сильную усталость. Помню, меня очень удивило, что оба моих собеседника сохраняли полную свежесть восприятия, и я не заметил у них ни малейших следов утомления. Впрочем, утомительный разговор Эйнштейну еще предстоял: пришел скрипичный мастер, и началась длинная дискуссия о починке принадлежавших Эйнштейну скрипок. Очевидно, вопрос и вправду был сложен, потому что после ухода мастера Эйнштейн пожаловался Эренфесту: «Ты не можешь себе представить, сколько времени отнимает у меня этот человек».

Затем мы с Эренфестом спустились в гостиную, вскоре вошла жена Эйнштейна и очень благожелательно пригласила нас остаться к обеду. Я согласился, но Эренфест сказал: «Нет, уходите, мне придется говорить о Вас с Эйнштейном за обедом, и Вы можете мне помешать». Эренфест ушел говорить с Эйнштейном, вероятно, и о моем будущем. Г-жа Эйнштейн все еще уговаривала меня остаться обедать, и я не нашел ничего лучшего, чем сказать: «Чести я уже удостоился, а еду поищу где-нибудь в другом месте» («Die Ehre habe ich gehabt, dasEssen werde ich woanders Kriegen»).

В конце-концов, я все-таки остался обедать у Эйнштейна вместе с его женой и Эренфестом…



:: главная страница ::

Дизайн и программирование: Сергей Клишин

:: ассоциация выпускников ::